Пылающий лес

Ничего не отвечая, она встала с большого кресла, подошла к окну и, повернувшись к
Карригану спиной, стала смотреть на реку. И вдруг раздался голос, который он дважды слышал
во время болезни, который разбудил его прошлой ночью и спрашивал здесь, в этой комнате, о
Черном Роджере Одемаре. Монотонный, глупой и жалобный, он ясно слышался в открытую
дверь. Дэвид не сводил глаз с тонкой фигуры жены Сен-Пьера и видел, как по ней пробежала
легкая дрожь.
— Я этот голос уже слышал сегодня ночью, — сказал Дэвид. — Он спрашивал здесь, в
каюте, о Черном Роджере Одемаре.
Казалось, она не слышала его; тогда он обернулся и взглянул в открытую дверь.
Вдруг что-то заслонило солнце, которое золотым потоком заливало всю комнату, и в
дверях, резко выделяясь на светлом фоне, показался какой-то человек. Карриган едва удержался
от крика. Сначала он испугался, но испуг быстро уступил место любопытству и состраданию.
Человек был страшно изуродован. Его спина и могучие плечи были до того сгорблены и
скрючены, что он походил ростом на двенадцатилетнего мальчика; но если бы он выпрямился,
то оказался бы великолепно сложенным мужчиной не меньше шести футов росту. И Дэвид
догадался, что это огромное тело, похожее на тело скорчившегося животного, изуродовано
несчастьем, а не было таким от рождения. Сперва он заметил только его безобразие — длинные
руки, почти касавшиеся пола, сгорбленную спину, искривленные плечи, но затем, глубоко
взволнованный, он не видел уже ничего, кроме лица и головы этого человека. Что-то
напоминало изваяния древних божеств в этой голове, посаженной на изуродованные плечи. В
ней не было красоты, но вся она дышала мощью гранитной скалы, точно лицо это было
высечено из чего-то векового, но чья-то таинственная власть совершенно лишила его жизни.
Этот человек не был ни стар, ни молод. И казалось, он не замечал Карригана, хотя тот стоял
ближе к нему. Он смотрел на жену Сен-Пьера.
Дэвид взглянул на нее и увидел на ее лице бесконечную нежность. Словно маленькому
ребенку, она улыбалась этой страшной человеческой развалине. А когда Дэвид взглянул в
широко раскрытые, глубоко сидевшие глаза калеки, то увидел в них чисто собачью
преданность. Он медленно переводил их с предмета на предмет, осматривая каюту, спрашивая,
отыскивая что-то, чего никак не мог найти. Губы у него шевелились, и вдруг из этого
огромного тела раздался жалобный голос ребенка, и опять послышались те странно
волнующие, таинственные, монотонные выкрики, которые Дэвид слышал ночью:
— Не видал ли… кто… нибудь… Черного… Роджера… Одемара?
В ту же минуту жена Сен-Пьера бросилась к изуродованному великану. Она казалась
высокой рядом с ним. Своими руками нежно гладила его по седеющим черным волосам, тихо
смеялась, глядя на его поднятое к ней лицо, глаза ее сияли, и щеки горели ярким румянцем. При
взгляде на них у Карригана замерло сердце. Что, если этот человек — Сен-Пьер? Но он сразу
же отказался от этой мысли. Это было невозможно, немыслимо, и все же в голосе заговорившей
женщины слышалось что-то большее, чем жалость.

Рекомендуем: