У последней границы

Не правда ли? Если женщина делает ошибку и пытается исправить ее, прибегнув к борьбе, как
могла бы сделать Белинда Мелруни в те дни, когда Аляска была молода…
Вместо того, чтобы кончить, она сделала жест отчаяния. Потом она продолжала, чуть
смущенная его молчанием.
— Я совершила большую глупость. Я сейчас ясно сознаю, как я должна была поступить.
Когда вы услышите мой рассказ, вы скажете, что и теперь не поздно… Ваше лицо — камень.
— Это потому, что ваша трагедия есть и моя трагедия.
Она отвела взгляд, и ее лицо залилось яркой, лихорадочной краской.
— Я родилась богатой, невероятно, чудовищно богатой, — начала она тихим
взволнованным голосом, как бы приступая к исповеди. — Я не помню ни отца, ни матери. Я
жила всегда с дедушкой Стэндишем и дядей Питером Стэндишем. До тринадцати лет со мной
был дядя Питер, брат дедушки. Я обожала дядю. Он был инвалид и с ранней юности не
расставался с передвижным креслом. Ему было около семидесяти пяти лет, когда он умер. В
детстве это кресло и мое катание в нем вместе с дядей по большому дому, в котором мы жили,
доставляли мне много удовольствия. Дядя заменил мне отца и мать, одним словом, все, что
только есть хорошего и светлого в жизни. Дядя Питер все время рассказывал мне старые
истории и легенды рода Стэндишей. И он всегда был счастлив — всегда счастлив и доволен, он
видел только светлые стороны жизни, хотя почти шестьдесят лет прошло с тех пор, как он
лишился ног. Когда дядя Питер умер, мне было тринадцать лет. Это случилось за пять дней до
дня моего рождения. Я думаю, что он был для меня тем, чем был ваш отец для вас.
Алан кивнул головой. Теперь его лицо не было уже таким каменным. Казалось, образ
Джона Грэйхама потускнел.
— Я осталась одна с дедушкой Стэндишем, — продолжала она. — Он любил меня не так,
как дядя Питер, и вряд ли я любила его. Но я гордилась им. Мне казалось, что весь мир должен
стоять в благоговении перед ним, как стояла я. Когда я подросла, я узнала, что весь мир боится
его — банкиры, высшие чиновники, даже крупнейшие финансисты. Боялись его и его
союзников — Грэйхамов; боялись Шарплея, лучшего юриста, по словам дяди Питера, во всей
Америке, который всегда вел дела Стэндишей и Грэйхамов. Дедушке было шестьдесят восемь
лет, когда умер дядя Питер. В это время Джон Грэйхам распоряжался фактически
объединенным состоянием обоих семейств. Иногда, как я теперь вспоминаю, дядя Питер
походил на маленького ребенка. Я помню, он пытался дать мне понять размеры богатства
дедушки: если взять, говорил он, по два доллара с каждого жителя Соединенных Штатов, то как
раз получится сумма, равная той, которой обладали дедушка и Грэйхамы, а из всего этого
богатства три четверти принадлежат дедушке Стэндишу. Я вспоминаю, что тень смущения
появлялась на лице дяди Питера в тех случаях, когда я спрашивала его, как и на что эти деньги
употребляются. Он никогда не давал мне удовлетворительного ответа, а я никогда не понимала.

Рекомендуем: