У последней границы

Свои порывы он хранил про себя.
Ощущение легкой тревоги промелькнуло в его душе, когда он заметил, что его пальцы
бессознательно сжимают в кармане маленький носовой платок. Алан вынул его и сделал
быстрое движение, словно намереваясь швырнуть его за борт. Затем, выругав себя за такое
бессмысленное желание, он снова положил платок в карман и стал медленно прогуливаться по
палубе, направляясь к носу парохода.
Глядя на рассеивавшийся понемногу туман, Алан размышлял о том, что было бы с ним,
если бы он имел сестру, похожую на Мэри Стэндиш, или вообще какое-нибудь подобие семьи,
скажем, пару дядюшек, которые интересовались бы его судьбой. Он очень ясно помнил отца, но
мать гораздо меньше: она умерла, когда ему было шесть лет, а отец, когда ему было уже
двадцать. Образ отца возвышался над всем, подобно тем горам, которые он так любил. Этот
образ останется с ним на всю жизнь и будет его вдохновлять, и побуждать, и давать силы для
того, чтобы быть истинным джентльменом, сражаться как мужчина и, наконец, без страха
встретить смерть. Так жил и умер Алан Холт-старший.
Но образ матери, лицо и голос, которой он лишь с трудом мог вызвать в памяти сквозь
туман многих лет, был для него скорее воспоминанием, окруженным ореолом, чем существом
из плоти и крови. А сестер и братьев у него не было. Часто он сожалел, что нет братьев. Но
сестра… Он неодобрительно проворчал что-то при этой мысли. Сестра приковала бы его к
цивилизации, возможно, к городам, к Соединенным Штатам, поработила бы его той жизнью,
которую он ненавидел. Он высоко ценил свою безграничную свободу. Какая-нибудь Мэри
Стэндиш, будь она даже его сестрой, явилась бы причиной катастрофы в его жизни. Он не мог
бы ее понять так же, как не понять ему какую-либо другую, похожую на нее женщину, после
стольких лет, проведенных в сердце тундр, в обществе Киок, Ноадлюк и всех его людей. Его
очагом всегда будут тундры, потому что им принадлежит его душа.
Он обошел вокруг рубки и внезапно наткнулся на странную фигуру, которая съежившись
сидела на стуле. Это был «Горячка» Смит. Туман рассеивался, становилось все светлее, и при
этом свете Алан замер на месте, оставаясь незамеченным. Смит потянулся, крякнул и встал. Он
был маленького роста, а его свирепо топорщившиеся рыжие усы, мокрые от росы, были по
своим размерам под стать великану. Его темно-рыжие волосы, тоже ощетинившиеся, как и усы,
усиливали впечатление наружности пирата. Но в остальной части его туловища под головой
было очень мало такого, что могло бы внушить кому-либо страх. Одни улыбались при виде его,
другие, не подозревавшие, кто он, открыто смеялись. Забавные усы часто попадаются, и усы
«Горячки» Смита несомненно были забавны. Но Алан не улыбался и не смеялся при виде его,
ибо в его сердце жило какое-то чувство, весьма похожее на неизведанную им братскую любовь
к этому маленькому человеку, имя которого было занесено на многих страницах истории
Аляски.

Рекомендуем: