У последней границы

Первым делом Алан написал письмо Элен Мак-Кормик и вложил в него другое письмо,
тщательно запечатанное. Последнее следовало открыть только тогда, когда Мэри Стэндиш
будет найдена. В письме говорилось о том, чего он не смог выразить словами в хижине Санди.
Эти слова, произнесенные вслух, показались бы другим избитыми и даже вымученными, но для
него они означали многое.
Потом Алан закончил последние приготовления к поездке с Улафом на «Нордене»в
Сюард, так как пароход капитана Райфла был уже далеко на своем пути в Уналяску. Мысль о
капитане Райфле побудила его написать еще одно письмо, в котором он кратко сообщал о
неудаче поисков.
На следующее утро Алан к великому изумлению для самого себя обнаружил, что
совершенно забыл про Росланда. Пока он занимался в банке своими делами, Улаф разузнал, что
Росланд спокойно лежит в госпитале и вовсе не собирается умирать. Алан не имел желания
видеть его; ему не хотелось слышать всего, что тот мог бы рассказать о Мэри Стэндиш. Было
бы святотатством связывать имя Мэри Стэндиш, какой она представлялась ему теперь, с этим
человеком. Подобное решение показывало, как велика была совершившаяся в нем перемена,
перевернувшая вверх дном все устои прежнего Алана Холта. Тот, прежний, обязательно пошел
бы с деловым видом к Росланду, чтобы исчерпать вопрос до конца и, сняв с себя
ответственность, оправдаться в собственных глазах. Повинуясь чувству самосохранения, он дал
бы Росланду возможность холодными фактами разрушить образ, бессознательно сложившийся
в его мозгу. Но нового Алана такая мысль возмутила. Он хотел сохранить этот образ, хотел,
чтобы он жил в его душе, не оскверненный правдой или ложью, которую скажет ему Росланд.
Они рано пополудни покинули Кордову и к закату солнца расположились на ночлег на
лесистом островке, в миле или двух от материка. Улаф знал этот остров и выбрал его,
руководствуясь особыми соображениями. Там была нетронутая природа и масса птиц. Улаф
любил птиц. Их веселое пение и щебетание вечером перед сном благотворно подействовали на
Алана. Он схватил топор. Впервые за семь месяцев его мускулы напряглись. Старый Эриксен
развел костер и, громко насвистывая, бубнил себе в бороду отрывок дикой песни. Он знал,
каким лекарством была для Алана природа, снова захватившая его во власть своих чар. А
Алану казалось, что он находится вблизи от дома. Похоже было, что много столетий, целая
бесконечность прошла с тех пор, как он слышал шипение сала в открытом котелке и бульканье
кофе над углями костра, вокруг которого тесно смыкался таинственный темный лес. Нарубив
сучьев, Алан набил свою трубку, сел и принялся наблюдать за Улафом, который возился с
полуиспеченной овсяной лепешкой. Ему вспомнился отец. Тысячи раз эти двое располагались
таким вот образом на ночь в ту эпоху, когда Аляска была молода и не существовали еще карты,
по которым можно было узнать, что находится за ближайшей цепью гор.

Рекомендуем: