Быстрая Молния

Завеса из невыдубленной тюленьей кожи сейчас была плотно затянута. Но все, чем
руководствовался Быстрая Молния в своих поступках, говорило ему о том, что в иглу нет ни
собак, ни людей. Их запах не ощущался в воздухе. Вокруг на снегу виднелось множество
следов, но они были старыми. Быстрая Молния подошел еще ближе. Что-то притягивало его
сюда вопреки всяким инстинктам и чувству предосторожности. Три, четыре, пять — много раз
обходил он вокруг иглу и в конце концов остановился, почти уткнувшись носом в задернутую
трехфутовую дверь в туннель. Он вытянул шею и принюхался к образовавшейся узкой щели.
Густые запахи людей и животных нахлынули на него. И с этими запахами донесся звук,
который заставил его отпрянуть и заскулить, запрокинув голову к небесам. В глазах у него
появился странный, необычный блеск. Он отбежал на сотню шагов по своим прежним следам и
снова вернулся к иглу. Опять он принюхался к запахам и снова услышал звук. Он задрожал. Он
заскулил. Зубы его могучих челюстей застучали. Через двадцать поколений волков к нему
воззвал голос — голос существа, которое доверяло ему, и играло с ним, и любило его в течение
бесчисленных лет еще до Рождества Христова; голос живого создания, у чьих ног собаки
замирали в благоговейном восторге, за кого они дрались и кого защищали во все времена. В
темном иглу в конце туннеля плакал ребенок!
Это было нечто новое для Быстрой Молнии. Ему доводилось слышать писк
новорожденных волчат. Он слышал, как они плачут. Но здесь было совсем другое. Каждый
нерв в его теле отвечал странному голосу совершенно так же, как камертон отвечает звучанию
рояльной струны. Это удивляло его и наполняло его душу непонятной тревогой. Он отбежал на
сотню шагов, без устали нюхая воздух, пытаясь в окружающем пространстве обрести ответ на
Великую Тайну. И в третий раз он вернулся назад. Он обнюхал все иглу кругом и снова
остановился у дверной щели. Теперь там царило молчание. Он прислушивался целую минуту.
И затем звук снова донесся до него. Этот звук способны узнавать матери во всем мире —
матери с белой, коричневой или черной грудью, — голодный плач грудного ребенка. Здесь, под
примитивным кровом первобытного жилища на самой суровой окраине земли, звучал все тот
же плач, который раздается из крохотных уст голодных младенцев во дворцах миллионеров за
две тысячи миль отсюда, — плач древний, как мир, плач, не изменившийся за десять
тысячелетий существования племен и религий, плач, одинаковый на всех языках от Дальнего
Востока до Крайнего Запада. Господь сделал этот плач понятным для любого сердца в мире; в
его жалобе слышалось трепетное чувство материнства, домашнего очага, любви, — и Быстрая
Молния со вновь обретенной душой собаки, пробившейся к нему сквозь годы от — Скагена,
далекого предка, заскулил в ответ. Если бы здесь был Скаген — тот Скаген, кто хорошо знал и
детей, и младенцев, — он вошел бы в иглу и лег бы там, в темноте, растянувшись во весь свой
огромный рост рядом с зовущим маленьким существом, и трепетал бы от обожания и счастья,
когда ручки ребенка гладили бы крошечными пальчиками его шерсть, и жалобные
всхлипывания в голосе младенца сменились бы довольным воркованием от вновь обретенных
покоя и утешения.

Рекомендуем: